December 27th, 2012

Мария Алёхина о русском концлагере 2012 года

Мария Алехина

ЛИЧНОСТИ НЕ НУЖНЫ, НУЖНЫ ПРИВЫКШИЕ

Оп.: «The New Times», 17 декабря 2012 г.

У моего рассказа нет начала. Нет и самого рассказа. Есть невозможность происходящего, сложенная с помощью слов.

Вряд ли кто-то подтвердит мои слова, найдутся многие, кто их опровергнет, будет сначала вяло, потом все более увлекаясь и в конце очень даже живо вам говорить: «У нас все нормально». Или даже нет — «хорошо». «В ИК-28 все хорошо», — говорят заключенные, администрация, «правозащитники».

ИК-28 — женская исправительная колония в Пермском крае, окруженная заводами и тайгой. Есть доля иронии в том, что я, будучи когда-то частью экологического движения, попадаю в зону, где дышат отходами вредного производства. Все вокруг серое, если даже оно и другого цвета — все равно содержит оттенок серого в себе. Все: здания, пища, небо, слова. Это антижизнь на автономном участке пространства.

Сюда привозят этапом, в моем случае — из Москвы через три пересыльные тюрьмы (СИЗО Кирова, Перми, Соликамска), через три столыпинских вагона и множество автозаков. Когда последний из них подъехал к высоким железным воротам, в нем прибыли 19 человек. 19 новых заключенных: будущих швей, раскройщиков и подсобных рабочих.

От ворот до места обыска мы идем, согнутые под тяжестью сумок. У меня их три, и общий вес почти равен моему собственному.

Мы идем в здание, обнесенное каменным забором, — ШИЗО/ПКТ [ШИЗО — штрафной изолятор. ПКТ — помещение камерного типа], здесь с нас снимут всю одежду и отправят в корпус карантина в одинаковых клетчатых халатах.

В карантине осужденных адаптируют, а точнее — учат привыкать. Привыкать вскакивать в полшестого утра и бежать скорее в ванную (кроме меня, «ванной» эту комнату никто не называет): раковины — три, туалета — два, заключенных — сорок, мы торопимся и в шесть утра, уже партиями по десять человек, бежим в кухню на завтрак. При этом нужно успеть в каптерку, где хранятся все вещи, в том числе и продукты, — если, конечно, мы хотим пить чай; впрочем, попасть туда надо обязательно, так как пижама не может находиться под подушкой. После двух недель умывания ледяной водой мои руки уже не похожи на руки, я могу помыть их и теплой, но за ней очередь и тоже нужно бежать. Бежать надо будет постоянно еще полтора года. Я привыкаю. Мы привыкаем все вместе в так называемой гостиной-ПВР.

ПВР — это Правила внутреннего распорядка, имеется в виду, что в карантине мы должны выучить их наизусть, и это не шутка. Не то чтобы мы учим, но каждый день садимся их слушать (кто-то один читает вслух). Так эта комната получила название ПВР, под дверным косяком при входе даже висит соответствующая надпись. Мы ходим в ПВР читать ПВР. Никакого абсурда. Чтобы не уснуть в ПВР (в углу видеокамера), я ухожу во двор убирать снег лопатой. Двор (это не двор, а небольшой квадрат земли, обнесенный проволокой) прилагается к каждому бараку.

Чтобы не уснуть, нужно придумывать дела: связывать нитками сигареты (пачки запрещены, их выкидывают при обыске, сигареты сваливают в один большой мешок), собирать спички обратно в коробки, пришивать бирки с фамилией к форме, делать опись вещей. Чтобы не уснуть. Уснуть, сидя в ПВР, — это нарушение, плохо пришитая бирка — это нарушение, незастегнутая пуговица на пальто при построении — это нарушение.

Триада «преступление-наказание-исправление», любая концепция вокруг этих терминов ничтожна. Фактически здесь просто ищут нарушения. Главная штука для манипуляций — УДО. Тебя спрашивают: хочешь УДО? Тогда изволь адаптироваться. Об УДО половина бесед. «А когда у тебя УДО?», «Думаешь, получится уйти?», «А что будешь делать после УДО на воле?», «Скорее бы выйти по УДО».

Выйти по УДО — совсем не сложно. Для этого шьют по 12 часов в день за тысячу рублей максимум в месяц; для этого не пишут жалоб; для этого подставляют, доносят, наступают на остатки принципов; для этого молчат и терпят; для этого привыкают.

Есть понятие «система социальных лифтов» — ряд критериев, по соблюдению/несоблюдению которых комиссия по УДО определит, исправился осужденный или нет. Их тоже читают вслух.

Не нарушать, работать, посещать мероприятия, библиотеку, психолога, молельную комнату (всем еще не надоело говорить, что у нас светское государство?). Иметь социально-показные связи, т.е. не терять контакт с родственниками.

В итоге весь комплекс действий осужденного совершается для галочки к УДО, а не как результат личностного роста. В моей беседе с психологом последняя сравнила это с карьерным ростом, приведя себя в пример. «У нас, военных, так же», — сказала она. И это горькая правда: у половины страны так же, как у осужденных за преступления. Личности не нужны, нужны привыкшие. «И ничего не изменится», — говорим в один голос я и одна из осужденных. Только выбор в безнадежной ситуации делаем разный.

«Привыкнуть, зная, что безнадежно, и бороться, зная, что безнадежно. Я думаю, — продолжает она, — вот террористы захватывают самолет или театр, но ни разу, нигде они не захватывают тюрьму». Потому что мы никому не нужны — мой вывод вырывается автоматически, шепотом. В этот момент — поздней ночью, когда одна смена рабочих на фабрике сменяет другую, — я на секунду ощущаю страшное единство между собой и отсидевшим более двадцати лет человеком, единство в ненужности, выкинутости перед всем объективным. Перед «обществом», властью — внутри мертвого мира, парадоксальным образом рождающего людей зоны.

Originally published at Форум сайта «Библиотека Якова Кротова». You can comment here or there.

    2011

    Суть проблемы

    Оригинал взят у borisakunin в Суть проблемы

    Я себя спрашиваю: почему меня так тошнит от современного российского государства? Я  историк, я должен понимать, что на данном этапе оно не может быть более качественным. Через десять ступенек не перепрыгнешь, от осины не родятся апельсины, гражданское общество развивается небыстро - и прочие народные мудрости.

    А всё просто.

    Понятно, что государство переходной эпохи не может быть сахарным, но ему совсем необязательно быть таким подлым.

    Здесь безусловно сказываются личные качества правителя – циничного, насквозь фальшивого, мелочно мстительного.

    Путинское государство – самое коррумпированное за всю тысячелетнюю историю России. Никогда, даже в восемнадцатом веке, здесь не воровали с таким бесстыдством.

    Путинское государство дружит с самыми гнусными политическими режимами планеты и мешает призвать их к ответу.

    Путинское государство не дает стране развиваться, заботится только о сиюминутных шкурных интересах правящей верхушки, лишает Россию будущего.

    В путинском государстве трусливо и мерзко расправляются с политическими оппонентами: высасывают из пальца уголовные обвинения, как с Ходорковским или Навальным, отыгрываются на близких – как с тем же Навальным или Ройзманом, используют для травли самую низкопробную «желтуху» вроде «Анатомий протеста» или «Лайфньюсов».

    Ну и, конечно, венец всему – «сиротский закон». Понятно ведь, что Америке на эти грозные меры глубоко наплевать. Нельзя усыновлять детей из России – о’кей, на свете полно других стран, которые не умеют заботиться о своих сиротах. Нет, здесь логика другая. Надо было сделать побольнее собственному гражданскому обществу, потому что оно особенно чувствительно к гуманитарным проблемам. С тем же успехом могли бы в отместку закрыть хосписы или отобрать что-нибудь у инвалидов. Путин и его бригада ведь не Америке мстят, а нам с вами. Они знают, что нам с вами обездоленных жалко, вот и делают нам больно. Мы кричим – они радуются.

    Но нам не только больно, нам еще и очень противно. И чем дальше, тем противней.

    Очень стыдно жить в подлом государстве, вот в чём суть проблемы. И если кто-то мне на это скажет: «Не нравится - вали отсюда, границы открыты» - я неинтеллигентно отвечу: «Сам вали».

    Я хочу жить у себя дома, в России, но я не хочу, чтобы Россия была подлой. Только и всего.

    Вот «Новая газета» затеяла акцию: собрать подписи за роспуск так называемой Думы.

    Знаю, многие скажут: это ерунда и  ни к чему не приведет.

    К самороспуску «Думы», конечно, не приведет. Но  сказать подлецам, что считаешь их подлецами – это  совсем не ерунда.



    1px
    • ibigdan

    Вахтовый ад

    Как жители глубинки в Москве трудятся по 12 часов в сутки, без выходных и с 13-минутным обеденным перерывом.

    Попасть на собеседование в широко известное в российских регионах кадровое агентство, как оказалось, раз плюнуть. Достаточно позвонить по бесплатному многоканальному номеру или отправить СМС с запросом «позвони мне». Заботливые сотрудники тут же перезвонят куда надо.

    — Здравствуйте, — бодро спрашиваю я, — есть у вас вакансии с проживанием?

    — Да, конечно! — отвечает голос в трубке. — Гражданство у вас РФ? Татуировки, судимости, проблемы со здоровьем есть?

    Гражданство есть, всего остального нет, хотя непонятно, зачем им знать про мои татуировки. Но никаких других вопросов не последовало. Телефонный рекрутер сразу перешел к делу:

    — У нас вахтовый метод — заезжаете на 45 или 60 смен. Оплата — 80 рублей в час, смены по 12 часов, но оплата идет только за 11, так как часовой обеденный перерыв. Выходной раз в неделю, по желанию можете его не брать и раньше уехать домой. За питание и проживание платите 120 рублей в сутки. Если все устраивает, ждем вас до 18.00. При заселении нужно иметь свое постельное белье, чашку, ложку, тарелку и одноразовый контейнер.

    Получается, меня заочно уже взяли… Собираю небольшую сумку со всем необходимым и отправляюсь на оформление.

    Collapse )

    2011

    В конце 80-х годов мне довелось встречаться в Москве с госсекретарем США Джорджем Шульцем. Я попроси

    Грани.Ру: Президенты двух стран соединились

    Я думаю, было так. Звонит Путин Обаме и спрашивает по-свойски: "Слушай Барак, а не можешь ли ты снять эти петиции с сайта Белого Дома?". "Yes, we can!" – как всегда восторженно отвечает мистер Обама г-ну Путину. Потом он долго рассказывает, что он не хотел подписывать акт Магнитского, да депутаты Конгресса так раздухарились, что деваться было некуда.